Нечистая сила [= У последней черты] - Валентин Пикуль

* * *

«Навьи чары» мадам Сухомлиновой уже ни на кого не действовали в той мере, в какой они были испепеляющи в ту пору, когда она звалась штучкой или госпожой министершей. Что делать? Так всегда: пока мы счастливы и богаты, не знаешь, куда гостей рассадить, а стоит хрустнуть судьбе – калачом не заманишь. Екатерина Викторовна стойко и мужественно трудилась на санитарном складе, который оборудовала в своей квартире. Ее по-прежнему окружали дамы-добровольцы, и экс-министерше не раз приходилось платить фоторепортерам, чтобы снимками в газетах напомнить русскому читателю о своем бодром существовании… Да! Пусть знают все – девиз ее жизни прежний: «Все для фронта, все для победы!» Эти снимки поучительны для истории: в обществе петербургских дам, занятых работой, Екатерина Викторовна (скромная белая блузочка, длинная черная юбка) всегда занимает центральное место, вроде генерала в штабе… Иногда в мастерскую по обслуживанию госпиталей бинтами и ватой спускался в короткой тужурке сильно поблекший муженек, надтреснуто провозглашая:

– Побольше допинга, мои дамы! Вижу, что работа у вас кипит и… до победы недалеко. Катенька, – обращался он к жене уже на пониженных тонах, – а когда же мы будем обедать?

– Ты же сам видишь – у меня нет свободной минуты…

А комиссия по расследованию преступной халатности Сухомлинова работала, росли горы бухгалтерских отчетов и доносов. Показания против Сухомлинова (самые оскорбительные для него) дала Червинская, знавшая всю подноготную министра как родственница его жены. Беспощадно топил бывшего министра и Побирушка…

Сухомлинов как-то сказал супруге:

– Вот, Катенька, учись видеть жизнь без розовых очков. Господин Манташев – друг нашей семьи, а… где он теперь?

Екатерина Викторовна промолчала; за последнее время молодая женщина раздалась вширь, узкая юбка мешала при ходьбе, прошлогодние блузки стали уже тесны для располневшей груди.

– Скажи, – резко спросила она, – ты как рыцарь способен сделать что-либо, чтобы мое имя не трепали рядом с твоим?

– Мне это больно, поверь. Но мы, Катенька, сами и виноваты, что все эти годы вокруг нас кружилась разная мошкара…

Следствие подходило к концу, и Сухомлинову становилось страшно при мысли, что его могут лишить права ношения мундира.

– Столько лет служил… Неужто все прахом?

– Но ведь от того, что ты плачешь, ничто не исправится, – внушала жена. – Надобно изыскивать способы.

– Какие?

– Ах, боже мой! Сними трубку телефона и скажи: «Григорий Ефимыч, здравствуйте, это я – генерал от кавалерии Сухомлинов!»

– Нет, нет, нет, – торопливо отказался старик. – За все время службы я всячески избегал общения с этой мразью.

– Неужели Побирушка или Червинская не мразь? Однако ты сидел с ними за одним столом. А чем Распутин хуже их?

– Я не могу, – покраснев, отвечал муж.

– Не можешь? Ну, так я смогу…

Твердым голосом она назвала барышне номер распутинского телефона – 646-46 (видно, узнала его заранее). На другом конце провода трубку снял сам Распутин.

– Ну? – спросил сонным голосом. – Чево надо-то?

– Григорий Ефимович, здравствуйте, – сказала Екатерина Викторовна, – это я, госпожа Сухомлинова… министерша.

Распутин долго-долго молчал, ошарашенный.

– Вот вить как бывает! Ране-то, покеда муженек твой в министерах бегал, ты от меня нос воротила на сторону. Конечно, я тебе не дурак Манташев, тряпок не стал бы тебе покупать. Гордые вы! Видать, приспичило, язва, что до меня звонишься?

В гостиную от телефона она вернулась плачущей.

– Катенька, он тебя оскорбил, этот изверг?

– Хуже – он повесил трубку…

Сухомлинов искренно страдал, качаясь над столом.

– Какой позор… до чего я дожил!

Но это еще не позор. Весь позор впереди. Под лампою абажура жирно лоснилась его гладкая большая голова.